MENU
Главная » Читать » Челябинск » Улицы имени писателей

Эдуарда Багрицкого, Челябинск

Эдуард Багрицкий

Эдуард Багрицкий

Эдуард Багрицкий - “стихи, революция, начало прошлого века, смерть пионерки”. Это ассоциативный ряд, первое, что пришло в голову мне и моим неподготовленным собеседникам от тридцати и старше. Причем старшие сразу начинали цитировать: 

 Валя, Валентина, 
 Что с тобой теперь?
 Белая палата,
 Крашеная дверь.

Только один нашелся человек старше семидесяти, который прочитал стихотворение полностью! Я, к стыду своему, наизусть помнила только куски. Первую строфу, четыре строки дальше:

Не противься, Валенька,
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.

 Но потом мне подсказали: “Нас водила молодость…” И тут — из памяти выплеснулось, как из фонтана:

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

Возникай содружество
Ворона с бойцом -
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом,

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла,

Чтобы в этом крохотном
Теле - навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.

Слушайте, слушайте! Мы, рожденные в шестидесятых, еще росли с этими стихами, мы ими вдохновлялись.Сколько чеканности, энергии в этих строчках! А главное - цели и веры в праведность того, к чему призывали старшие товарищи. 

А вдумайтесь в содержание. Дело ведь не просто в том, что девочка-пионерка, отрекшаяся от православной веры, не принимает протянутый ей матерью крестильный крестик. Суть в том, что маленькая девочка, принявшая важное для себя решение, не отказывается от него на пороге смерти, когда, казалось бы, надо смиряться, каяться и просить милости. Она приняла другую веру, для нее — верную. И она готова держать сознательно данное слово до конца. “Всегда готова!” — самый ответственный отзыв для человека, который взял на себя какие-либо обязательства, который осознал вселенский смысл жизни, а не довольствуется частным успокоением. 

Да, пожалуй, в современной жизни такой пафос излишен, непривычен, неудобен. Но суть-то, суть — правильная. Какое будущее выбирает себе юный человечек — активную деятельность на благо других, изменение, преобразование или смиренное следование обычаям, традициям, движение по пути, проложенному и отмеренному другими? Да, не все увидят плоды своего труда. Но разве движение к цели иногда не ценней, чем ее достижение? 

 В любом случае свобода выбора и ответственность за этот выбор — вот что должно отличать настоящего человека от челосущества. Юная Валя, похоже, это успела понять.

 Мне же пришлось восстанавливать забытое и восполнять пробелы знаний об Эдуарде Багрицком. Разумеется, для экспресс-воспоминаний — Википедия. Главное, что я вспомнила — это его дружба с братьями Катаевыми (один из которых — Петров, как мы все помним), Ильфом, Олешей. Как говорится, скажи мне, кто твой друг... Плюс к этому “ты одессит, а это значит…” Это многое значит. Вот почему, несмотря на практически нулевые конкретные знания об Эдуарде Багрицком, память хранит теплый, добрый, по-своему мужественный и простой образ прямого и честного человека. Человека переломной эпохи, воспринятой им романтически. Это его право. В конце концов, он и не дожил до жестоких перемен, коснувшихся его родных, тех перемен, которые, возможно, вынудили бы его, как честного человека, переоценить если не свои убеждения, свою веру в новый мир, то, как минимум, отношение к тому, как этот новый мир создавался. Еще хуже, он мог бы и под политический каток попасть… Ведь жена его, Лидия Суок, сестры которой были женами Юрия Олеши и Владимира Нарбута, провела свои 19 лет в ссылке в Караганде. И уж точно злая ирония — ходить отмечаться в карагандинский НКВД на улице им. Эдуарда Багрицкого. Этакий непроизвольный цинизм. Трагична и судьба рода вообще. Ведь сын Эдуарда Багрицкого, Всеволод, тоже поэт, погиб на фронте в 1942... Война, революция, война, политика, война — и не осталось целого рода, создателя и хранителя культуры и истории...

 Мы честно пытаемся хоть как-то заставить себя вытаскивать из памяти имя Эдуарда Багрицкого. Пусть не с помощью учебников литературы и истории, так хоть через именование улиц. В Челябинске вот тоже есть улица Багрицкого. Малюсенькая такая, в поселке Каштак. Мы еле нашли ее.

г. Челябинск, ул. Э. Г. Багрицкого. Фото: А. Гаврилин

Ничем она не примечательна. Дома только жилые — старые и новые, ухоженные и не очень. Улица даже не асфальтирована, кое-где щебнем присыпана — видимо, перед теми домами, жители которых больше берегут свою обувь. Думаю, в распутье там сложно... 
 

г. Челябинск, ул. Э. Г. Багрицкого, 1. Фото: А. Гаврилин
г. Челябинск, ул. Э. Г. Багрицкого, 18. Фото: А. Гаврилин
г. Челябинск, ул. Э. Г. Багрицкого, 11А. Фото: А. Гаврилин

Прикрывает улицу скромный домик с несколько заговорщическим видом. Тучи, свет, простота строения — что-то волнительное есть в этом пейзаже. Так и кажется, что за видимым жизненным опытом скрывается зарождающаяся революционная мысль. И по ночам тут собираются сознательные рабочие для обсуждения насущных социальных проблем и текущего политического состояния страны, обмениваются подпольными листовками, договариваются об акциях. И, заметьте, без всякого интернета. Расходятся в кромешной темноте, по одному.

г. Челябинск, ул. Э. Г. Багрицкого, 25. Фото: А. Гаврилин
Там же. Фото: А. Гаврилин
Там же. Фото: А. Гаврилин

Дорога в Каштак больно уж красивая. А всего-то — окраина большого города.

г. Челябинск, ул. Конноспортивная. Фото: А. Гаврилин

Разумеется, работая над собой, я почитала стихи Эдуарда Багрицкого. Оставила несколько себе на память.

 * * * 
 Я сладко изнемог от тишины и снов,
От скуки медленной и песен неумелых,
Мне любы петухи на полотенцах белых
И копоть древняя суровых образов.
Под жаркий шорох мух проходит день за днем,
Благочестивейшим исполненный смиреньем,
Бормочет перепел под низким потолком,
Да пахнет в праздники малиновым вареньем.
А по ночам томит гусиный нежный пух,
Лампада душная мучительно мигает,
И, шею вытянув, протяжно запевает
На полотенце вышитый петух.
Так мне, о господи, ты скромный дал приют,
Под кровом благостным, не знающим волненья,
Где дни тяжелые, как с ложечки варенье,
Густыми каплями текут, текут, текут.


Не понимаю, как можно было заставлять нас читать про пионерку, учить про молодость, но не знакомить со столь щемящими, трогательными стихами, которые так не вяжутся, на мой взгляд, с грубоватой, массивной внешностью автора. Хрупкая душа в мощном теле?  

Смерть пионерки
           Грозою освеженный,
           Подрагивает лист.
           Ах, пеночки зеленой
           Двухоборотный свист!

Валя, Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата,
Крашеная дверь.
Тоньше паутины
Из-под кожи щек
Тлеет скарлатины
Смертный огонек.

Говорить не можешь —
Губы горячи.
Над тобой колдуют
Умные врачи.
Гладят бедный ежик
Стриженых волос.
Валя, Валентина,
Что с тобой стряслось?

Воздух воспаленный,
Черная трава.
Почему от зноя
Ноет голова?
Почему теснится
В подъязычье стон?
Почему ресницы
Обдувает сон?

Двери отворяются.
(Спать. Спать. Спать.)
Над тобой склоняется
Плачущая мать:

- Валенька, Валюша!
Тягостно в избе.
Я крестильный крестик
Принесла тебе.
Все хозяйство брошено,
Не поправишь враз,
Грязь не по-хорошему
В горницах у нас.
Куры не закрыты,
Свиньи без корыта;
И мычит корова
С голоду сердито.
Не противься ж, Валенька,
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.

На щеке помятой
Длинная слеза...
А в больничных окнах
Движется гроза.
Открывает Валя
Смутные глаза.

От морей ревучих
Пасмурной страны
Наплывают тучи,
Ливнями полны.

Над больничным садом,
Вытянувшись в ряд,
За густым отрядом
Движется отряд.
Молнии, как галстуки,
По ветру летят.

В дождевом сиянье
Облачных слоев
Словно очертанье
Тысячи голов.

Рухнула плотина -
И выходят в бой
Блузы из сатина
В синьке грозовой.

Трубы. Трубы. Трубы
Подымают вой.
Над больничным садом,
Над водой озер,
Движутся отряды
На вечерний сбор.

Заслоняют свет они
(Даль черным-черна),
Пионеры Кунцева,
Пионеры Сетуни,
Пионеры фабрики Ногина.

А внизу, склоненная
Изнывает мать:
Детские ладони
Ей не целовать.
Духотой спаленных
Губ не освежить -
Валентине больше
Не придется жить.

- Я ль не собирала
Для тебя добро?
Шелковые платья,
Мех да серебро,
Я ли не копила,
Ночи не спала,
Все коров доила,
Птицу стерегла, -
Чтоб было приданое,
Крепкое, недраное,
Чтоб фата к лицу -
Как пойдешь к венцу!
Не противься ж, Валенька!
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.

Пусть звучат постылые,
Скудные слова -
Не погибла молодость,
Молодость жива!

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

Возникай содружество
Ворона с бойцом -
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном
Теле - навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.

Валя, Валентина,
Видишь - на юру
Базовое знамя
Вьется по шнуру.

Красное полотнище
Вьется над бугром.
"Валя, будь готова!" -
Восклицает гром.

В прозелень лужайки
Капли как польют!
Валя в синей майке
Отдает салют.

Тихо подымается,
Призрачно-легка,
Над больничной койкой
Детская рука.

"Я всегда готова!" -
Слышится окрест.
На плетеный коврик
Упадает крест.
И потом бессильная
Валится рука
В пухлые подушки,
В мякоть тюфяка.

А в больничных окнах
Синее тепло,
От большого солнца
В комнате светло.

И, припав к постели,
Изнывает мать.

За оградой пеночкам
Нынче благодать.

Вот и все!

Но песня
Не согласна ждать.

Возникает песня
В болтовне ребят.

Подымает песню
На голос отряд.

И выходит песня
С топотом шагов

В мир, открытый настежь
Бешенству ветров.

Все-таки это своеобразный шедевр эпохи. Понимаю, что тем, кто не был убежденным пионером или хотя бы не проникся пионерским настроением, читая пусть “Кортик” и “Бронзовую птицу” Рыбакова, пионерская энергия непонятна. Непонятен, возможно, и протест девочки. Но сила ее духа ведь понятна! Что ж, если это так было... 

Гимн Маяковскому

Озверевший зубр в блестящем цилиндре я
Ты медленно поводишь остеклевшими глазами
На трубы, ловящие, как руки, облака,
На грязную мостовую, залитую нечистотами.
Вселенский спортсмен в оранжевом костюме,
Ты ударил землю кованым каблуком,
И она взлетела в огневые пространства
И несется быстрее, быстрее, быстрей...
Божественный сибарит с бронзовым телом,
Следящий, как в изумрудной чаше Земли,
Подвешенной над кострами веков,
Вздуваются и лопаются народы.
О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце,
Когда ты гордо проходишь по улице,
Дома вытягиваются во фронт,
Поворачивая крыши направо.
Я, изнеженный на пуховиках столетий,
Протягиваю тебе свою выхоленную руку,
И ты пожимаешь ее уверенной ладонью,
Так что на белой коже остаются синие следы.
Я, ненавидящий Современность,
Ищущий забвения в математике и истории,
Ясно вижу своими всё же вдохновенными глазами,
Что скоро, скоро мы сгинем, как дымы.
И, почтительно сторонясь, я говорю:
«Привет тебе, Маяковский!»

Люблю Маяковского. А здесь, на мой взгляд, попадание в десятку. Во всяком случае мое восприятие Маяковского совпадает с переданным Багрицким, стиль маяковской громады воспроизведен. И доля иронии на месте. Что еще нужно для поэтического и читательского удовлетворения?!


«Великий немой»

И снова мрак. Лишь полотно
Сияет белыми лучами,
И жизнь, изжитая давно,
Дрожа, проходит пред глазами.
И снова свет. Встает, встает
Широкий зал, и стулья стынут.
Звонок. И тьмы водоворот
Лучом стремительным раздвинут.
И, как кузнечик, за стеной
Скрежещет лента, и, мелькая,
Дрожащих букв проходит стая
Туманной легкой чередой.
Леса, озера и туман,
И корабли, и паровозы;
Беззвучный плещет океан,
Беззвучные кружатся грозы.
И снова буквы. Вновь и вновь.
Тяжелый мрак по залу ходит,
Беззвучная течет любовь,
И смерть беззвучная приходит.
Мы были в бурях и огне,
Мы бились, пели и сгорали,
Но только здесь, на полотне,
Великий отдых от печали.
И сердце легкое летит
Из кресел к белому квадрату,
Где море тихое кипит
И берегов лежат раскаты;
Где за неловким чудаком,
Через столы, повозки, стены,
Погоня мчится неизменно
Под бешеной мазурки гром;
Где лица, бледные, как воск,
Без слов томятся и мечтают,
Цилиндры вычищены в лоск,
Ботинки пламенем сверкают.
Так стрекочи звончей, звончей,
Тугая лента, за стеною,
Стремительный поток лучей,
С туманною сражайся мглою.
И в белом ледяном огне,
Под стон убогого рояля,
Идите в ряд на полотне,
Мои восторги и печали!

1922

Будучи членом великой корпорации кинолюбителей, я не могла пропустить это стихотворение. Думаю, что “сердце легкое летит из кресел к белому квадрату” по-прежнему, хотя великий и перестал быть немым. 

Категория: Улицы имени писателей | Автор текста: Owner (15.08.2015) | Автор фото: Андрей Гаврилин | Полистать фотографии
Просмотров: 14

Сайт создан в системе uCoz,